Category: литература

IX МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНКУРС ПАМЯТИ ПИСАТЕЛЯ КОНСТАНТИНА СИМОНОВА (Г.МОГИЛЁВ)

«Я был не солдатом, всего лишь корреспондентом. Но и у меня есть маленький кусочек земли, который я не забуду никогда – поле под Могилёвым, где в июле 1941 года я своими глазами видел, как наши за один день сожгли 39 немецких танков».







Положение
о IX Международном литературном конкурсе,
посвященном памяти писателя Константина Симонова
и 75-летию освобождения Беларуси
от немецко-фашистских захватчиков


Collapse )

«Только настоящий артист может собрать зал». Памяти Валерии Заклунной

«Артист – это штучное производство. Артистов, которые имеют право выйти к зрителю и поговорить с ним напрямую, сказать ему обо всех болях и зритель этому поверит, очень мало. Для этого нужно углубленное воспитание и души, и тела, должны быть знания» – так говорила замечательная украинская актриса Валерия Заклунная, которая сама в полной мере соответствовала этим требованиям.

Сегодня ее нет с нами. Она умерла 22 октября в Киеве. В Киеве, на майдане которого уже не один год беснуется обезумевшая толпа, а по Крещатику проходят парады украинских нацистов, где захватившие власть негодяи руководят уничтожением Донбасса. Но здесь живут и нормальные люди, которые в меру своих сил пытаются противодействовать окончательному сползанию Украины в пропасть. К ним относилась и Валерия Заклунная – талантливая актриса, красивая женщина и глубоко порядочный человек, связанный тысячами нитей со свой землей, истинной историей своей страны и рода.

Валерия Заклунная-Мироненко. Лауреат Государственной премии СССР (1979 – за роль Катерины Дерюгиной в дилогии «Любовь земная» – «Судьба»). Лауреат Государственной премии УССР им. Т.Г. Шевченко (1975 – за роль Стефы Коцюмбас в фильме «До последней минуты»). Награждена золотой медалью им. А.П. Довженко (1978 – за участие в фильме «Судьба»). Народная артистка УССР (1979)

Полвека Валерия Заклунная-Мироненко выходила на подмостки Киевского академического русского драматического театра им. Леси Украинки. В первые же годы независимости Украины из названия театра исчезло слово «русский», но, в отличие от другой примы этого театра Ады Роговцевой, встроившейся в кильватер украинской националистической идеологии, а иногда и «бегущей впереди паровоза», она не предала своих героинь – сильных, мудрых женщин, состоявшихся личностей. Других героинь она почти и не играла. Даже в образе Глаши – подруги бандита Горбатого в фильме «Место встречи изменить нельзя» сумела силой таланта раскрыть всю глубину ее омерзительной сущности. Кстати, Валерия Гаврииловна сама удивлялась тому, что именно Глаша неизмеримо расширила число ее поклонников.

Кадр из фильма «Место встречи изменить нельзя»

В жизни она повторяла черты своих лучших героинь. Ездила на Чернобыльскую атомную поддержать ликвидаторов, чуть не попала в автокатастрофу, сопровождая тогда еще опального кандидата в президенты Леонида Кучму. И, в отличие от некоторых своих коллег, не сжигала перед камерами партбилет, не «разоблачала» советский строй.

Об этом и многом другом она рассказывала мне в беседах, состоявшихся у нас в Киеве, в т.ч. и в бытность ее народным депутатом от Компартии Украины. Надо сказать, что Валерия Гаврииловна была очень закрытым человеком и журналистов не жаловала. Но благодаря друзьям, рекомендовавшим меня как единомышленника, сделала исключение.

Родилась на фронте

– Валерия Гаврииловна, обычно вы мало рассказываете о своем детстве. Некоторые вещи мне даже непонятны. Например, написано, что ваши родители – военные, и вы родились в осажденном Сталинграде, а в документах записан город Энгельс Самарской области.

– Действительно, я родилась в Сталинграде, где шли ужасные бои. И две недели мама со мной сидела в канализационной трубе, потому что из города нельзя было выехать. Мой папа, а он был связистом при штабе, подошел к Хрущеву (член военного совета Сталинградского фронта Н.С. Хрущев. – Ред.) и попросил помочь нас эвакуировать. И вот последним паромом нас перевезли в Энгельс, где меня и зарегистрировали.

– А как вы попали на Украину?

– Мои родители с Украины. Война застала их в Луцке. Отступая вместе с войсками, они оказались в Сталинграде. Как только освободили Сумы, мы вернулись туда. Мой брат родился уже в Сумах. А потом в 1950 году папу перевели работать в Киев, и с этого времени мы живем здесь. После школы я, не добрав баллов в университет, поступила в техническое училище по специальности «чертежник-конструктор». После окончания стала работать на «почтовом ящике», нынешний НИИ «Квант». Я сейчас даже не помню, что я делала. В памяти осталось лишь то, что дипломной работой был «стенд для испытания фрикционных муфт». Попала туда потому, что моему папе очень хотелось, чтоб его дочь была инженером.

– Вся ваша жизнь связана и с Россией, и с Украиной. А какое место вы сами считаете своей родиной?

– Советский Союз – это моя большая и малая Родина. И моя вечная боль, потому что я никогда не соглашусь с тем, что произошло. Как по живому разорвали человека, разбросали в разные стороны и командуют: ты, Украина, кусок ноги, шевелись. Там, где-то кусок руки – тоже, давай, работай! Сейчас мы можем только рыдать от бессилия что-либо исправить.
К сожалению, за последнее время выросло целое поколение, которому сегодняшнюю жизнь не с чем сравнивать. Хорошо, если в семье ребенку вложили мозги. А если нет, то и вырастают отморозки, которые предлагают, например, снести в Донецке памятник Пушкину и установить памятник Бандере.

Путь в искусство

– А где на этом пути началась тяга к театру?

– Когда я еще училась в школе, рядом с нашей школой был ТЮЗ. Моя мама, родившаяся в глухом забитом селе, стала открывать для себя театр и всю городскую жизнь только когда мы переехали в Киев. Мы с ней ходили в магазин подписных изданий, записывались и по ночам стояли за книгами. А потом читали вместе эти книги. Раз в два месяца, как поощрение за хорошую учебу, меня водили в театр. А напротив нашей школы был клуб МВД со множеством студий и кружков, в которые многие из нас были записаны.
 У меня был третий разряд по гимнастике, первый – по волейболу. Кроме того, я занималась в драматической студии, которую вел Соколовский, и студии художественного слова, которую вела Любовь Шах. Это актеры театра им. Леси Украинки. По вечерам я никуда не бегала, а пропадала там.

Было безумно интересно, но я никогда не думала, что стану артисткой.
Мне повезло, что МХАТ раз в десять лет устраивал выездные сессии по всему Советскому Союзу, то на Дальнем Востоке, то еще где-то. В этот раз приехали в Киев. Если бы не Любовь Шах, я бы просто побоялась туда идти. Однако после трех отборочных туров из огромного количества претендентов остались десять человек, которым рекомендовали поехать в Москву сдавать экзамены в школу-студию МХАТ. Я тоже должна была ехать, но тут выяснилось, что мама уехала отдыхать, папа – в командировке, брат – на собрании, а у бабушки – сердечный приступ и я не могу ее оставить. Слава Богу, приехал папа и говорит: куда это ты собралась? Я говорю, что еду с самодеятельностью по колхозам, а сама – в Москву.

Снова прошла отбор, и меня зачислили в студию, но условно, потому что у меня была плохая речь с «гэканьями» и «хэканьями», над которой потом пришлось долго работать. Ну а когда после экзаменов нужно было возвращаться домой, то выяснилось, что ехать мне не на что, не было даже семи рублей, чтобы в общем вагоне добраться до Киева. Звоню домой, плачу: «Мама, я хочу домой!» А она: «Ты в какой деревне?» «Я в Москве, поступила во МХАТ».

Какой там МХАТ – для моих родителей существовал только Большой театр! Поэтому родители решили, что их дочка поступила в Большой театр.
Деньги, конечно, мне прислали, и я вернулась домой.

Папа мной очень гордился, мама только плакала, потому что считала, что потеряла меня навеки. Я помню свой первый спектакль, на который пришли мои родители, первое кино с моим участием, которое шло в Зеленом театре. Это было семейное священнодействие. А потом, когда уже мамы не стало, папа приходил в театр на спектакли с моим участием, в антракте становился возле моего портрета, смотрел на него и плакал. «Что с вами?» – спрашивали у него. «Это моя дочь», – отвечал он сквозь слезы.

Мама умерла в 70-м, папа в 86-м. Я его так и не смогла женить. Каждый раз он мне отвечал: они все хуже мамы. И когда у меня спрашивают, кто ваши родители, я отвечаю: они потрясающие, добрые, честные, любящие друг друга и меня люди. Они не герои, а хорошие добропорядочные люди, которых мне очень не хватает и которых я всегда буду любить.

В фильме «Любовь земная» с Юрием Яковлевым (1974 г.)

Большое искусство

– Мне в этой жизни очень повезло. Во-первых, я застала очень хороший состав театра Леси Украинки. Во-вторых, я училась во МХАТе у великих артистов – Пилявской, Карева, Станицына, Яншина, Грибова, Тарасовой (можно долго перечислять). Это – «натура», на которой Станиславский создал и опробовал свою школу, и эта школа жива до сих пор. По этим законам живут лучшие русские артисты.

У нас был строжайший отбор. Тогда ведь не существовало частных школ, как теперь. Посмотрите, как в появившемся «клоне» государственного университета культуры за деньги лепят артистов. (Недавно этому т.н. университету было отказано в аккредитации. – Г.С.). Ну танцуют девочки с двухметровыми ногами, а дальше куда их, на панель?
Ведь только настоящий артист имеет возможность собрать зал и заставить его думать и чувствовать так, как думает и чувствует он. Можно лепить что угодно. Я с восторгом смотрю Верку Сердючку. Данилко в жизни – умный, вдумчивый, сосредоточенный мальчик, а вот такое себе придумал. В его случае я не говорю о нем плохо, потому что это очень талантливо.

– Валерия Гаврииловна, согласитесь, на таких артистов должен быть спрос. Но сегодня – спрос на Сердючку, хоть и талантливо упакованную, но все-таки жвачку для зрителя. И вдвойне обидно бывает за хороших артистов, которые, приезжая с ангажементом в тот же Донецк, считают, что для «провинции сойдет любая полова». Забывая одну простую истину, что в век развитых коммуникаций провинции как таковой  уже давно не существует и какой-нибудь пенсионер из деревни Гадюкино может знать больше о школе Станиславского, чем столичный житель, который каждый день ходит мимо театра, носящего имя великого режиссера.

– К сожалению, даже хорошие артисты иногда зарабатывают деньги халтурой. Срочно сколачивают группу, разбрасывают текст, приезжают и просят: дайте нам эту кулису и эту, а также два стула. Халтура мне кажется омерзительной, однако если мы ее потребляем, то так нам и надо.
Но, с другой стороны, с гастролями сейчас очень тяжело. И эта область общения между театрами находится в глубоком загоне. Часто вспоминаю прошлое, когда театр на месяц выезжал в тот же Донецк, Днепропетровск, Прибалтику, Москву. Попадая в новую обстановку, мы не только отдавали свое мастерство, но и подпитывались от зрителя. Вот недавно наш театр побывал на гастролях в Москве. Театр им. Вахтангова предложил нам свою сцену, а мы ему – свою. Сейчас это не просто редкость, но и огромная тяжесть для театра: выехать, вывезти декорации, снять гостиницу, оплатить суточные.

– Вы во многих спектаклях заняты?

– Нет, только в двух – «Деревья умирают стоя» и «Осенние скрипки» (в последнее время Заклунная была занята только в первой из постановок. – Г.С.). С кино наш роман тоже увял.

– А в других театрах вы играете?

– Я не понимаю этого – театр у артиста должен быть один.

На 8-м Московском международном кинофестивале с Джиной Лоллобриджидой и коллегами по советскому кинематографу (1973 г.)

Диссонанс

– Я вообще в нынешней жизни многое перестала понимать. Пушкин на Украине теперь – иностранец. А учителя русской филологии преподают, оказывается, иностранную литературу. «Ну что я могу за час в неделю рассказать ученикам? – говорит такая преподавательница. – Только перечислить имена Пушкина, Тургенева, Достоевского, Блока? Мы ведь абсолютно необразованных людей выбрасываем из школы в жизнь!»

В мое время, пусть оно для кого-то и считалось плохим, в советское время, Лесю Украинку мы изучали четыре урока. Этого тоже было мало, чтобы мне впоследствии играть ее в театре, но из школьной программы я ведь знала как минимум пять ее стихотворений, знала ее произведения, факты биографии! Сейчас про Пушкина школьники знают понаслышке, не говоря уже о Ломоносове, поэтах Серебряного века, да они Грина не читают!

Я была на могиле Грина – и такое дивное ощущение возникло у меня. Как девочка должна воспитывать свои чувства, готовиться к жизни, если она не читала «Бегущую по волнам» или «Алые паруса»? Как? К сожалению, власть считает, что это народу не надо. Девочек сегодня воспитывают иначе.

Во власти

«Я боюсь смотреть в лица людей, на которых написано: я хочу власти. Таких людей туда нельзя допускать!» – говорила мне актриса. И поэтому она пошла во власть сама, по идейным соображениям. В экономику, политику не вмешивалась, занимаясь тем, в чем хорошо разбиралась. Но с отчаяньем говорила: «Я бьюсь в глухую стену». И тем не менее после долгих проволочек и президентского вето Рада приняла Закон о театрах и Закон о гастрольной деятельности. Ей удалось добиться ремонта здания Кировоградского театра, откуда вышли многие украинские корифеи, защитить художников, которых стали выживать с Андреевского спуска – своеобразного киевского Монмартра с его мастерскими, галереями и магазинчиками.

В активе депутата Заклунной – спасение полотен Пикассо, Модильяни, Матисса, Дали, Ренуара, Кандинского, Шагала, украинских авангардистов из коллекции обанкротившегося «Градобанка», которые едва не разошлись по частным коллекциям наиболее активных «прихватизаторов». Ей со товарищи удалось остановить аукцион и через Верховную раду законодательно провести эту коллекцию как национальное достояние Украины.

Сочетать творчество и депутатскую деятельность удавалось, по словам моей героини, исключительно потому, что она «перешла в тот сладостный возраст, для которого написано не так много ролей, да и классику нынче не ставят».

Современной драматургии нет

– Для нас с вами не секрет, что современной драматургии, как и литературы, практически нет, – была уверена В. Заклунная. – И как бы Андрухович ни делал во Львове свои стихи (он утверждает, что стихотворение должно быть без рифмы), это для меня – не литература, хотя он и получил Шевченковскую премию. Это меня не интересует. Меня интересует настоящая литература, которая дает пищу и уму, и сердцу. Меня интересует тот театр, в который человек приходит и у него работают все органы чувств: и зрение, и слух, и сердце. А когда я прихожу в театр и передо мной выкобенивается Виктюк, то я этого не понимаю. Когда на родине Виктюка, во Львове, «прокатили» его спектакль «Давайте займемся сексом!», то я даже послала туда телеграмму.

– На Украине есть свой эпатажный режиссер – это Жолдак, который, правда, из Харькова уже перебрался в Берлин.

– Жолдак – очень одаренный парень. И пока он занимался театром, все было в порядке. Сейчас он, наверное, сошел с ума. Ну зачем ему тревожить прах Тургенева, который ничего ему плохого не сделал и ответить уже не может? Взять название «Месяц в деревне» и потом уже плясать на его костях. Это преступно, если в тебе осталась хоть капля добропорядочного отношения к культуре, на которой ты вырос. Один Солженицын воспротивился по поводу жолдаковской постановки «Ивана Денисовича». Я в самом горячечном бреду не могу себе представить, как уважающий себя артист согласился сидеть в одной клетке с собаками, выходить на сцену и, по сути, не говорить ни слова. А ведь «Один день Ивана Денисовича» – один из лучших рассказов Солженицына. Уж если тебе так хочется творчества, то возьми и напиши свое либретто, как в балете, и ставь что угодно. Может быть, тогда мне это покажется интересным, поскольку я увижу твои изыски, твои вкусы или способность красиво мыслить.

– Валерия Гаврииловна, вы говорите с точки зрения состоявшегося артиста, прошедшего очень успешный путь. Может быть, в нынешней ситуации артисту и негде по большому счету работать? Поэтому и пытаются «засветиться», «пропиариться» и «раскрутиться», чтобы занять определенную ступеньку. Почти как на Западе, где некоторые артисты начинали со съемок в порнухе.

– Это – путь тупиковый с неверным начальным посылом. Я опять же вернусь ко МХАТу. Когда Станиславский и Немирович захотели создать его, они всю страну объехали, все провинции, и три четверти артистов они нашли на Украине. Потом режиссеры начали воспитывать артистов, совершенствовать их культуру, душу, мировоззрение. Каждый из них практически стал энциклопедистом. Не может необразованный, тупой человек стать большим артистом, разве что в виде исключения.

Семья

Опорой в жизни моей героини была семья. С мужем Александром Мироненко, ученым, доктором философских наук, политологом она прожила почти 30 лет. Одно время они были почти коллегами: она – депутат, член оппозиционной фракции, он – член Конституционного суда.

«Не возникает ли у вас на этот счет трений?» поинтересовался я у Заклунной. «Если в судах есть мерзавцы, то не каждый попадающий туда должен обязательно стать таковым, – был ответ. – Той жизнью, которую мы с мужем прожили, я очень дорожу. Мы с мужем договорились: давай, чтобы у нас в доме был рай. И вот сколько мы с ним живем, уже не один десяток лет, мы стремимся к этому. Дочь уже взрослая, внуки взрослые. Сейчас они живут отдельно».

Неуемная энергия Заклунной не позволяла ей сидеть сложа руки. Были простои в театре – построила дачу, посадила деревья, цветы, научилась их прививать. «У меня на пяти сотках, – гордо говорила она, – растет все – от клубники до картошки и диковинных цветов. Там и проводим большую часть года. – И добавила: – Что в жизни может быть главнее, чем любовь, дом, хорошая еда и животные, к которым я отношусь с большей нежностью, чем к некоторым людям!»

Но у земного семейного рая Валерии Заклунной оказались жесткие временные границы. В 2014 году скончался муж, а через два года пришел и ее черед.

исполнлось девять дней, как ушла от нас Актриса. Светлая память!
Глеб СЕЛИЖАРОВ
Источник: http://www.ritmeurasia.org/news--2016-10-30--tolko-nastojaschij-artist-mozhet-sobrat-zal-.-pamjati-valerii-zaklunnoj-26572

Девочка и смерть. Последнее стихотворение Леонида Филатова.

Оригинал взят у kapitan_11 в Девочка и смерть. Последнее стихотворение Леонида Филатова.


Великолепный актер Леонид Филатов перед смертью подолгу лежал в больнице. После тяжёлой операции он мог сразу умереть, но продержался еще несколько лет – возможно, благодаря своей любимой внучке Оле, о которой на больничной койке написал такое светлое стихотворение:

Тот клятый год мне был как много лет.
Я иногда сползал с больничной койки,
Сгребал свои обломки и осколки
И свой реконструировал скелет.

Я крал себя у чутких медсестёр,
Ноздрями чуя острый запах воли,
И убегал к двухлетней внучке Оле –
Туда, на жизнью пахнущий простор.
Collapse )

Почему убит Олесь Бузина. Киевский фактор

Те, кто стрелял в Олеся Бузину, вряд ли читали его книги.
Вполне возможно, их не читали и те, кто руководил убийством.
Бузина был легкой удобной мишенью. Убить писателя у подъезда собственного дома легко и дешево.
Убить – как «пророссийского провокатора», «украиноненавистника», «антигосударственника» – на Бузину очень просто лепились всевозможные ярлыки.
А он не был на самом деле ни первым, ни вторым, ни третьим.
Бузина – хрестоматийный малоросс. Настоящий. Будто пришедший в современность по дореволюционным киевским улочкам. Но разве за это убивают?
Он откровенно не любил фашизм, ряженый в украинскую вышиванку, выползший из бандеровских схронов и вьющий гнездо в столице.
Но трибуном Бузина не был. И политической фигурой, зажигающей массы, не был тоже.
Был мастером слова.
Но не звал под свои флаги, не собирал армию, не руководил подпольем, не претендовал занять место в рядах лидеров сопротивления режиму.
Собственно, в Киеве вообще нет ни лидеров, ни сопротивления.
От Олеся Бузины не исходило никакой видимой угрозы для постмайданного режима.
Он эпатировал, мог вызывать неприязнь у тех, кто его не любил, но не был опасен.
Его книжка «Вурдалак Тарас Шевченко» вызывала шок у многочисленных адептов Кобзаря. Но ненавидеть Шевченко на Украине – это все равно, что ненавидеть Пушкина в России. Можете себе представить жестокое убийство за ненависть к Пушкину?
Но тогда почему он был убит – скандальный киевский писатель Олесь Бузина, мрачноватый циник, прекрасно знающий украинскую историю и умеющий нескучно, умно и с юмором писать о ней?
Сложно говорить о нем в прошедшем времени – «знавший», «умевший». Ведь тексты Бузины живы.
Ключевое слово, которое объясняет убийство, – «киевский».
В столице новой Украины не должно остаться писателей, отвергающих ценности, принесенные на киевскую землю еще в 2004-м и закрепленные переворотом 2014-го.
Имеющих собственное мнение о происходящем.
Рисующих образ совсем другой Украины, совсем не похожей на нынешнюю страну, которая так торопится похоронить свою историю – советскую, имперскую, да и Киевскую Русь тоже.
Новый украинец, созданный майданами, должен выкорчевать сам себя из почвы, которая питала его родителей, дедов, прадедов.
Один народ мало просто разделить – от украинской его составляющей требуется обрубить корни.
Подвиг нового украинца – совершить над собой акт членовредительства.
И, прежде всего, Киев как столица государства должен избавиться от облика советского города-героя, матери городов русских, центра православия.
Но само по себе это не случится, – требуется не просто толчок, а насилие.
От толчка результаты мизерные – не принимает Киев ни польско-галицийских традиций, ни новояза, ни бандеровщины с факельными шествиями, ни раскольника Филарета.
Отторгает.
И Бабий Яр никуда не делся.
И общая с Россией история – в каждом переулке, в каждом дворе, в каждом памятнике, будь то гетман Богдан Хмельницкий, генерал Николай Ватутин, Родина-мать или Ольга Киевская. А еще – в мостах, зданиях, станциях метро, вокзалах, вузах, храмах.
Чтобы получить другой Киев – город без прошлого – мало пропаганды, необходимо насилие. И террор в том числе.
В этом смысле вандализм боевиков ИГИЛ и киевского режима отличаются только по форме, но не по сути.
Разрушение древних памятников и осквернение могил – это ИГИЛ. Подрыв устоев православия, отрицание истории Великой Отечественной войны, запрет символов советского прошлого – это новые украинцы. Если на щите монумента Родине-матери планируют водрузить тризуб и снести надгробный памятник освободителю Киева, Герою Советского Союза, генералу армии Николаю Ватутину, можно не сомневаться – скоро придет черед упасть и бронзовому Крестителю Руси Владимиру Великому. Если побоятся действовать открыто – спишут на оползень.
Разумеется, должны из Киева исчезнуть и люди – историки, писатели, журналисты – которые знают правду о прошлом и умеют ее рассказать. Ярко, доходчиво, образно.
Такие, как Олесь Бузина.
Требуется обеспечить их исход, бегство из нового Киева. А для этого проще всего развязать террор. Пролив кровь нескольких, запугать остальных.
Бузина – идеальная мишень. Он не просто инакомыслящий, он – носитель малороссийской идентичности. Пробуждающий ее в соотечественниках словом.
Из Киева в самое ближайшее время будут выдавливаться все, чья деятельность, творчество, образ мыслей представляют угрозу «огаличиванию» украинской столицы.
Государственный переворот 2013-2014 годов опирался на выходцев из Галичины. На майдан целенаправленно свозились жители трех западных областей. Они и составляли костяк протеста. Кроме того, за десятилетия независимости в Киеве угнездилась галицкая прослойка новокиевлян. Не секрет, что много лет подряд столичные вузы целенаправленно принимали, в основном, молодежь из Западной Украины.
Теперь же в Киев перебрались и махровые националисты, малоизвестная на Украине львовская партия вдруг оказалась в парламенте, по отдельным киевским округам в законодательное собрание избраны командиры карательных батальонов, в составе которых – сплошь и рядом оголтелые бандеровцы, да и «Свобода» получила депутатские мандаты.
Те же силы и такая же география – в Киевсовете.
Малороссийский православный Киев так же чужд всей этой публике, как и Киев советский, как и «матерь городов русских».
Они будут избавляться от такого Киева. Запрещать, разрушать и убивать.
Рубить корни. Одни за другими.
Они – варвары. Захватчики.
Желающие устроить жизнь в столице Украины для себя и под себя. Символы, дорогие сердцу малоросса, будут уничтожены.
Инакомыслящих обратят в бегство, посадят или убьют.
Олесь Бузина не был опасен политически.
Не лидер. Не трибун. Не подпольщик.
Олесь Бузина был частью корневой системы украинской столицы. Он имел талант словом подвигнуть своих читателей – многих киевлян – держаться за прошлое.
Его убийство – знаковое, хотя убийцы и не читали книг Бузины.
Тем, кто направлял руку убийц, необходим совсем другой Киев – оторванный от корней.
Град обреченный.
Ева Меркурьева
Источник: http://politconservatism.ru/forecasts/pochemu-ubit-oles-buzina-kievskiy-faktor/

Киевский русский – не диалект

"Ни для кого не секрет, что тот русский язык, на котором говорят на улицах киевляне, отличается от того, которым пользуются в России. Мало того, что здесь и слова-то выговаривают иначе, так еще и постоянно путают слова "надеть" и "одеть". Употребляют "ложить" вместо "класть". Пишут "можно" с "а" вместо "о". Не знают, что национальная валюта "гривня" склоняется так же, как слово "вишня". Вообще, что происходит с русским языком в нашем городе, который все больше и больше становится украиноязычным? То здесь, то там мы слышим о существовании какого-то особого "киевского русского" говора, который, якобы, скоро вытеснит литературную речь.http://www.pk.kiev.ua/interview/2007/07/05/143245.html"